Всех пожалел, во всех вдохнул томленье – и задохнулся… (с)

учитель

***Все имена реальны, а описанные ниже люди действительно существуют.


В школе у меня было много любимых учителей. Но самой-самой, конечно, была учительница русского языка и литературы. И не только потому, что разрешала высказывать своё мнение свободно и безнаказанно, но и за глаза. Точнее, за их цвет. Я всю жизнь сидела на первой парте (средний ряд) и очень хорошо видела и слышала учителей.

Так вот. У Ирины Николаевны были глаза-хамелеоны. Я это почти сразу заметила, в 5-ом классе. Цвет зависел от настроения: глубокие зеленые, с  такой поволокой и как будто под толщей тумана, плотного такого – значит что-то не так, что-то случилось. Синие-пресиние – это какая-то внутренняя борьба с самой собой, какая-то мощная эмоция. Светло-голубые, почти прозрачные – это радость, абсолютное доверие и спокойствие.

Каждый урок Ирина Николаевна начинала с записи на доске темы, а я – с поиска ее глаз. Потому что это же только важно было. Какая разница – самодуры у Фонвизина там, ирония у Гоголя или Ершалаим у Булгакова. Всё зависело только от глаз. Весь урок. Вся литература в принципе. И знаете, с каким бы цветом глаз она не приходила на урок, к концу его они почти всегда становились небесно-голубыми. И я уходила с урока влюбленная в Фонвизина, Гоголя, Булгакова и кого угодно. Потому что чувствовала эту сопричастность, эту силу радости, которой учитель, пережимая в себе всё внутреннее, личное и бренное, делился со мной и моими одноклассниками.

Примерно в то время, в 10 лет, я захотела стать учительницей. Чтобы отдавать и делиться.

***

В университете, конечно, глаз было в разы больше. Но у нас был пантеон. Причем такой четкий: все наши преподаватели  – это котики, кошаны, котяяяятки, котища, а все приходящие – это «А ну давайте, удивите нас. Ага-ага, и что? А это вы знаете? Пфф. Серьезно? Сдавать? Да нууу. А давайте о другом поговорим». Факультет невест, безусловно, вел себя хорошо со всеми. Всё в рамках кодекса лучших институтов благородных девиц: опрятный внешний вид, косички, очки, умные глаза, вино, сигареты и длинные разговоры обо всём холодными зимними вечерами.

Пантеон для нас был священным. Мы гордились каждую минуту, стеснялись (поначалу), прощупывали каждого, хотели быть ближе, рядом, вместе.

Всех наших преподавателей мы любили даже во времена жесточайшего непонимания: как, ну кааааак понять палатализацию, удмуртский язык, темные места в «Слове о полку Игореве» и многое-многое другое. Вообще нормально понять. Мы списывались по «аське», умудрялись собираться после пар и обсуждать, как дальше жить со всеми этими учебными заданиями, студвеснами, театральными постановками и др. А утром снова шли, учились и, засунув скромность куда-то подальше, выбирали засланного казачка, который подходил к преподавателю после пары и спрашивал: «А знаете…мы вот тут не поняли…Ну…». Казачков было много. И я в их числе ☺ Наверное, поэтому мы и выучились все в итоге на учителей. Мы не боялись спрашивать и доходить до самой сути. И спасибо всему пантеону за то, что тратили на нас время и нервы. И научили, что спрашивать ни разу не стыдно. Тем более – у учителей и преподавателей.

***

Где-то в университете я начала четко вырисовывать себе образ преподавателя – человека, которого уважают, ценят и слушают одновременно несколько десятков студентов. Тут много факторов, но! Мне всегда казалось, что всё начинается с уважения. И пусть там в педагогике и психологии нас учили про субъект-субъектные отношения, про взрослый=взрослый (даже если вы ведете беседу с малышами). Всегда, всегда нужно это уважение. Просто и человеческое.

Один раз приходящий преподаватель стал очень часто опаздывать. Пара была в 8:20. И в коридоре в течение 20, а то и 30 минут ходили туда-сюда 70 барышень, страстных до знаний и всего нового. И вот меня взбесило, почти до пены у рта, что молодой мужчина преподаватель позволяет себе опаздывать, когда его ждут 70 девушек. И я подошла к нему и спросила, почему он так себя ведет. Извинений я не услышала и ответила, что на пары его я тогда ходить не буду, тем более она с самого утра, тем более он опаздывает и вообще. «Мария, зачет вы по моей дисциплине не получите!». Но я получила. Это уже другая история, не менее удивительная ☺

Уважение – я про него. Оно должно быть двусторонним.

***

На 4-ом курсе у нас началась практика. Русский язык в среднем звене. От пантеона прозвучала нетленная присказка о том, что нужно забыть всё, что мы учили в университете, вспомнить школу и идти сеять разумное, доброе, вечное. Так мы и поступили. Поначалу путались в склонениях (потому что в Русской грамматике-то всё вообще не так!), стеснялись детей, писали планы уроков по ночам, учились без помарок заполнять журнал и нести ответственность за каждого ребенка в классе.

Во время первой практики я удивлялась, как сложно разрываться между детьми и как много времени и сил уходит только на то, чтобы в коридоре с каждым поздороваться с утра и улыбнуться. А это еще даже уроки не начались.

1

 

Мне всегда нравилось за детьми наблюдать и улавливать их ежеминутно меняющиеся настроения. Вся эта мимика, движения рук, торопливая речь. А еще они думали, что на последних партах их никто не заметит. На самом деле «Камчатка» – лучшее для осмотра место, если ты стоишь у доски. Так что ничего скрыть от учителя не удастся. Никогда 🙂

А еще Елена Ивановна, отправляя нас на практику, рассказывала о том, что дети первое время будут всеми силами нас проверять и испытывать. И чтобы через все эти обряды инициации пройти, надо иметь большое мужество, смирение и мудрость.

Елена Ивановна говорила, что молодые практиканты должны быть идеальны во всем: от мозга до туфелек. И лично я каждый день с утра натирала до блеска сменку. А куда деваться. Кстати, на моем первом в жизни уроке дети наклонились в проходы и скептическим взглядом осмотрели меня с ног до головы, видимо, оценив всё вместе и по отдельности и пытаясь изучить мои слабые и сильные стороны. А я чувствовала себя совершенно голой, объявляла тему урока и думала о том, что не зря начистила туфли 🙂

***

Практика на 5-ом курсе прошла уже более осознанно. Тем более были старшие классы, литература и классное руководство в придачу. Проверка тоже была.

– Мария Александровна, а как пишется УАРАБЭЙ? (в то время это был популярный в Камеди Клаб диалог)

– Константин, посмотрите в словаре (у нас в кабинете стоял целый шкаф с разными словариками, энциклопедиями и проч.)

Костя встал, взял словарь.

– Но тут нет УАРАБЭЙ!

– Константин, а на букву «В» вы посмотрели?

Класс заливается смехом. Многие поняли, что со мной шуточки плохи. Но шутить не воспрещается, потому что и литература, и сам язык у нас настолько емки и прекрасны, что созданы для юмора. А кто не шутит, тот обделен определенными знаниями. Так что уж лучше так 🙂

На этой практике мы учились маршировать (нужно было к 23 февраля подготовиться), я возила детей к своему учителю ОБЖ, и мы дружно после уроков занимались строевой ходьбой. А потом и на переменах в школе. Красота!

Самое, пожалуй, яркое воспоминание – это сами уроки, наши разговоры, выводы и глаза, конечно. У практиканта всегда наступает этот момент, когда с внешнего анализа дети переходят на внутренний, учатся слушать, прислушиваться и верить. Возможно, кто-то и в мои глаза вглядывался так же, как и я когда-то в глаза своей учительницы.

А 8 Марта, когда практика уже подходила к концу, дети мне вручили огромный букет красивущих тюльпанов. И фирменную черную кружку Нэскафе + кофе. Я ехала домой очень счастливая. Они тогда сказали: «Мы тут заметили, что вы постоянно кофе пьете. И вот…решили…Ну и цветы. Спасибо вам, нам было круто!». «Нет, вам спасибо!» – думала я и, кажется, даже сказала это вслух. Абсолютное счастье накрыло меня. А кружка, дорогие мои дети, до сих пор со мной кочует с одного рабочего места на другое. Она черная, клевая и очень мне дорога.

Прошло два года. И мы снова увиделись в школе. Тогда я уже была учительницей, прям учительницей.

***

Да, именно. Когда ты практикант – с тебя спроса почти никакого. И тебе всегда-всегда помогают наставники. Это тоже отдельный разговор. Мне всю жизнь везло с теми, от кого хотелось и нужно было перенимать опыт. Находились какие-то точки соприкосновения, которые определяли и общие темы для разговоров, и взгляды на жизнь, и на преподаваемые предметы, и даже на обеды в столовой. Это удивительно теплые моменты связи. Нерушимой какой-то. Сквозь века.

Так вот. Когда ты приходишь в школу учителем, отношение немножко меняется. Не у наставников, а вообще. Ты готовый специалист, у тебя огромная ответственность, куча бумаг и аж три новых коллектива: дети, их родители и коллеги – другие учителя.

1

Потому как мы с моим незабвенным Другом работали на нескольких ставках сразу, больше 4/5 нашей жизни мы проводили в школе: организовывали мероприятия, возили детей, преподавали и вели волонтерские отряды. Одновременно. Многие нас жалели. Особенно когда заставали молодых учителей в 10-11 вечера в холле за непонятными занятиями типа вырезания из картона неких причудливых форм, раскрашивания ватманов или заполнения журналов. А дети, которым мы вменили систему самоуправления, стали настолько сильными и уверенными в себе, что оставались с нами, помогали, а некоторые даже умудрялись приносить нам еду. Откуда-то. Ночью почти (Гриша, привет!).

***

Я вела литературу у пятиклассников и очень гордилась правильной системой обучения, принятой в школе: литература, история и МХК у нас были единым целым, и это очень помогало не запутаться в том, когда что началось, почему так получилось, как и где отразилось, в чем нашло применение и т.п. Конечно, связь эту детям уловить поначалу бывает сложно, но потом они всё осознают и уже к старшим классам четко формулируют ответы на вопросы. И приводят аргументы и из истории, и из искусства, хотя речь идет о литературе.

Мои пятиклашки тоже первое время меня изучали, привыкали, пытались втянуться в непривычное для себя положение дел: до этого у них была всего одна учительница, а тут – куча прдметников, новых заданий, всё нужно успевать. Тяжело было и мне, и им. Но время все сгладило. У меня появилась девочка-фанатка литературы, которая ловила меня на переменах и спрашивала: «А правда, что у меня лучшее сочинение? Мария Александровна, а я же хорошо отвечаю на уроках?». Уфф. У меня все учились хорошо, все старались и все слушали. Тем более, любимчиков иметь нельзя – это все знают.

Мы впивались в историю и теорию литературы все вместе. Это был самый крутой, самый положительный и самый сильный опыт в моей жизни.

***

В скором времени начались родительские собрания с бесконечными вопросами. Надо сказать, что сам процесс сбора родителей в одном пространстве – он очень атмосфЭрный. Тишина, все сидят, листают журнал, чего-то ждут. Меня в первый раз больше всего поразило то, как все-таки дети похожи на своих родителей. Я стояла и угадывала: вот – мама и папа Сони, а там – мама Влада. До меня только потом дошло, что родители просто сидели на местах своих детей 🙂

Один раз родители сказали: «Мария Александровна, мы вообще-то Гошу готовим в математики-экономисты, а он теперь только литературой занимается». Не помню, что я тогда ответила, но мне это очень польстило.

С родителями надо было уметь разговаривать. Я выбрала для себя единый подход: говорить правду. И сглаживать какие-то острые углы проблем. Решений-то было миллион. И родители, и я – мы были одним заинтересованным фронтом. Без этой поддержки в школе, конечно, делать нечего.

***

Один раз мне впаяли что-то наподобие открытого урока. Наталья Рудольфовна – моя наставница – была возмущена, ибо точно знала, что так рано к молодому учителю на уроки ходить просто нельзя. Деваться опять было некуда, поэтому я настроила детей и себя – и в бой.

Тема была у нас про дружбу Энкиду и Гильгамеша. Осталось минут 7 до конца урока, и я решила поговорить с детьми о дружбе в принципе. Мне нравилось разговаривать. Я уверена, что гуманитарные предметы для этого и существуют. За всеми художестенно-выразительными средствами в литературе скрываются ценности, о которых мало кто любит рассуждать. Или не успевают.

В одном классе у меня был мальчик-каратист. Не очень хорошо учился, невнимательный, но не дерзкий и вполне увлекающийся. Я знала, что он хорош в спорте, но получение знаний ему давалось тяжело. Не только по моему предмету. И именно с ним мне захотелось поговорить о дружбе.

– Слава, а расскажи, пожалуйста, готов ли ты применять навыки каратэ ради защиты своего друга? (это был проверочный вопрос, с которым ребетенок справился, конечно же).

– Мария Александровна, но нам нельзя в мирных условиях применять приемы. И…там же философия своя.

– Спасибо, Слава. Ты молодец. А скажи, если бы твоему другу понадобилась любая-любая помощь, не только защита? Например, что-то поднять на 10-ый этаж или дом построить?

– Да, конечно! Я бы помог! Я же сильный.

Вплела в разговор еще несколько мнений ребят. Многие рассказывали, что готовы на всё ради настоящих друзей. И все поняли, что Энкиду погиб не зря, а ради дружбы, ради жизни другого человека.

– Ребята, а у вас есть уже такие друзья, ради которых вы готовы на всё?

– У меня нет, – сказал грустно Слава.

Я всем детям пожелала найти в жизни хотя бы одного такого друга. И заверила их, что он обязательно появится и будет с ними всю жизнь. Что бы ни случилось.

Звонок прозвенел. И колкие глаза проверяющих с задних парт вперились в меня. Дети ушли, как мне показлось, задумавшиеся о чем-то важном. А мне досталось в формате: «Мария Александровна, подобные разговоры на уроках недопустимы. Это отклонение от программы».

У меня случися когнитивный диссонанс. Я делилась своими ощущениями с родителями, друзьями. Папа сказал: «Не рви сердце». Это его коронная фраза. Он же знает, что я по-другому не умею. Я хотела не только учить думать, я хотела узнавать мнения, направлять, выискивать те черты характера, о которых сами дети не знали, чувствовать, быть рядом, чтобы помочь. Но одной фразой мне запретили всё. А я не смирилась и продолжала гнуть свою линию.

У моего Друга была та же самая ситуация, но с историей. Ему тоже запретили слушать мнение детей. Сказали, что это вольнодумство и так нельзя. Он, конечно же, тоже продолжил. А где еще высказывать собственное мнение, если не на гуманитарных предметах?

1

***

Из школы я ушла. И Друг мой тоже.

Но вот это бешенство по поводу тупой и узколобой системы осталось навсегда. Сейчас разваливают уже не только школы, но и вузы. Ломать не строить. Только вместо разрушения, убийства и других нелицеприятных слов у нас сначала появилось словосочетание «Болонский процесс», а позже и «оптимизация». И вроде как всё это должно привести к радости, счастью и открытости в сторону Запада. Но что-то пошло не так.

Мои бывшие одногруппницы, работающие в школах, сходят с ума от заполнения бесконечных бумаг, волокиты совещаний и ненужных никому нововведений. Мои вузовские преподаватели терпят оптимизации типа объединения факультетов. Доктора и кандидаты наук, наш любимый пантеон, еле-еле находят часы для преподавания, и, соответственно, для жизни. Что вообще происходит? Какая-то параллельная вселенная, в которой земля на небе, вода – огонь, и всё не так.

Все эти люди – они улыбаются, продолжают преподавать и молча, смиренно сносят все кнуты, которые по всему телу бьют. Между собой обсуждают, негодуют и… всё. Никто не встает и не устраивает революцию. Я понимаю, почему. И не понимаю тоже.

Сил вам, мои любимые. Не знаю, где их брать. Наверное, в любви к тому, что делаешь. Каждый из вас для себя это уже давно решил.

***

А Ирина Николаевна – моя учительница по литературе – позвала однажды меня на разговор. Видимо, во всех моих сочинениях она приметила одну мысль: я бушевала по поводу морально-этических вопросов. И она прошептала, приобняв меня: «Маша, ты только помни: ты не же не солнышко, всех не обогреешь».

Прошло больше 15-ти лет. А я до сих пор думаю, что я солнышко. И все встречающиеся мне на пути учителя тоже. Такие дела.

Расскажите друзьям

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *